110. ПОЦЕЛУЙ КОСМИЧЕСКОЙ ФЕИ (ФАНТАСМАГОРИЯ) Пролог Антон собирался на фотоохоту, и как бы заправский охотник готовил ружьё, боеприпасы и прочую оснастку, так и он тщательно осматривал свой “Киев-2” и длиннющую насадку к нему. С тех пор, как ему повезло прямо с выставки продать, и довольно выгодно, свою картину, которую он романтически назвал “Космической феей”, у него нежданно-негаданно завелись лишние (а бывают ли они лишними?) денежки. И молодой художник, неожиданно для самого себя, в комиссионке приобрёл фоторужьё, хотя раньше этим особенно не увлекался, предпочитая статичности фотографии холст и живые краски. Но мало-помалу понял прелесть фотоискусства и вскоре от физиономий друзей дружеских компаний и вседоступных видов природы, обратился к укрытым от равнодушного взгляда всяческим диковинам, стараясь раскрыть образ то какой-то своеобразной ветки, облепленной снегом, то мотылька, атакующего одуванчик, то птицы, кормящей желторотых птенцов, или паука, создающего свой неповторимый шедевр и многое другое. Надо отдать Антону должное: его наблюдательность и понимание красоты, а также умение увидеть нечто по-своему снискали ему среди любителей-фотоохотников недурную репутацию, а умение манипулировать со светотенями при обработке снимков, что придавало им загадочность и таинственность, привлекало любителей к его работам, на, увы, редких пока выставках. Внезапно Антон обнаружил, собираясь проявить плёнку, что несколько кадров ещё ждут своего часа, пребывая в девственной первозданности. Откладывать намеченную работу ради этих кадриков Антон не стал, тем более, что наполнить их каким-то даже банальным содержанием не предоставлялось возможным: был уже вечер. Тогда ему пришла фантазия “отстрелять” их, что называется, не сходя с места. И он, дав побольше выдержку, “обстрелял” углы своей комнаты и направился в ванную, где он обычно проявлял плёнку. Закончив работу и выждав время для просушки плёнки, он с любопытством стал рассматривать кадр за кадром, вспоминая, где и когда он “остановил” то или иное мгновение. И вдруг мурашки побежали по его спине от неожиданности: в первом углу, куда он почти не глядя “выстрелил” из фоторужья, чётко просматривался чей-то профиль, скорее всего женский! Он был как бы за вуалью, но достаточно хорошо различим. — Хмы! — вырвался странный звук из его уст. Но здравый смысл тут же восторжествовал: брачок плёнки! А что ещё может быть? Второй угол преподнёс новый сюрприз: всё тот же образ, но в другом ракурсе. Теперь сомнений не вызывало: это был женский лик с длинными, светлыми волосами, ниспадающими на плечи. Хорошо очерчивалась грудь и часть руки. Антон обратился к третьему углу и оторопел: женщина смеялась, глядя прямо ему в глаза, и показалась удивительно знакомой! “Где я её видел, где я её видел?” –— сверлило в мозгу Антона. Тут уж на брак материала кивать не приходилось: три кадра подряд — это многовато даже для отечественной плёнки, а эта, как-никак — американская! Последний угол был свободен от вещей, поскольку находился рядом с дверью и потому… Антон чуть не свалился со стула, устремляясь взглядом то в кадр, то в угол комнаты и снова в кадр, откуда на него наплывала во весь рост, с протянутыми руками… — Фея! Космическая фея! — прошептал Антон обескровленными губами… Он включил люстру, настольную лампу и два бра. Комната наполнилась светом, где-то сверху у соседей тихо играла музыка. Все четыре угла просматривались чётко. Никаких намёков на Нечто, никаких следов. Смущаясь самого себя, Антон даже пошарил рукой в углу, из которого ему улыбалась таинственная незнакомка. Пустота несколько сняла напряжение, хотя сердце, его здоровое сердце трепыхалось, как загнанная птица. “Фу-ты — ну-ты, чертовщина какая-то! — вслух проговорил Антон, успокаивая себя. — Этого же быть не может потому, что не может быть никогда!” — машинально повторил он не раз слышанную им фразу, которой обычно прикрываются ортодоксы и ретрограды, напрочь лишённые фантазии и потому неспособные перешагнуть через ими же созданный барьер мироощущения. Заинтригованный неведомо откуда взявшейся в его холостяцкой квартире невидимкой, Антон решил тут же, не откладывая, сделать отпечатки последних кадров. Проходя в кухню, он внезапно ощутил, как его лица и волос коснулась как бы какая-то прозрачная ткань, словно он проходил сквозь занавеску из тюля или кисеи, которых, естественно, на его дверях не было. Ощущение возникло столь реальное, что он даже остановился в растерянности и, отпрянув назад, осмотрел дверной проём, ведущий в переднюю. Но ничего не увидел. Возвращаясь с необходимыми причиндалами для проявления и печатания фотографий, Антон снова ощутил прикосновение чего-то такого, чего рассмотреть или пощупать было невозможно. Налепив фотографии на стекло, он придвинул поближе, дабы ускорить просушку, настольную лампу и стал внимательно рассматривать столь необычные снимки. Особенно хорошо получились третья и четвёртая фотографии. Теперь он ясно видел, что смеющаяся женщина как две капли воды похожа на его запроданную картину под названием “Космическая фея”. Если бы ей придать используемые в картине цвета, получилось бы, как принято говорить: один к одному! Последний снимок вообще потрясающий: фея, облаченная в полупрозрачное покрывало, с распростертыми руками летела прямо на Антона, затаив загадочную улыбку. “Обалдеть можно! — подумал Антон. — Ведь расскажи кому-нибудь — не поверят! Скажут, монтаж”. В это время в прихожей зазвонил телефон. Антон метнулся к аппарату, снова ощутив касание лицом и волосами чего-то мягкого и лёгкого, как дуновение ветерка. Поднятая трубка незнакомым женским голосом спросила: — Зачем ты меня предал? — Алё, алё, — не понял о чём идёт речь Антон. Но короткие — пи, пи — свидетельствовали о том, что разговор окончен. Вернувшись к столу, Антон не поверил глазам: фотографии исчезли. Вернее, не фотографии, а отпечатки на них. К стеклу были прилеплены совершенно чистые квадраты ещё влажной фотобумаги. Есть от чего задуматься всерьёз! Странные мысли, обгоняя друг дружку, завертелись, закружились в его мозгу, как ранние снежинки в ноябре, не давая возможности сосредоточиться, опереться на что-то более-менее понятное, доступное. Волнение нарастало. Он подумал о предстоящей ночи, и у него зародилось спонтанно желание уйти в мастерскую или к другу Василию и там переночевать, но какой-то внутренний голос властно приказал: “Нет!” Антон этому голосу даже не очень удивился, вроде бы даже ждал его и потому, взглянув на часы, показывающие начало первого, решил, что утро вечера мудреней, прилёг на тахту, не раздеваясь, будучи уверенным, что уснуть ему после всего произошедшего вряд ли удастся. Выключив свет, Антон почувствовал, как комната мгновенно наполнилась густым мраком и этот мрак, подстать осенней поре, настойчиво закрадывался в душу, наполняя её такой же беспросветностью и гнетущей тишиной. Мешанина мыслей, скачущих с одного предмета на другой, ничего хорошего не предвещала. Но постепенно волнение отступило, биение сердца перестало ощущаться в висках, а мысли стали более упорядоченными и ясными. Философской аналитичностью молодой художник не обладал, но, тем не менее, всё случившееся за последние часы стал рассматривать как бы со стороны, как бы это произошло не с ним, а с кем-то другим. Анализируя, в силу своих возможностей, случившееся, он незаметно для себя погрузился в полудрёму, которая переросла в сон, каким могут спать только молодые, беспечные и здоровые люди. Но что это: открыв внезапно глаза, Антон увидел, как его комната постепенно наполняется каким-то голубым свечением. Оно равномерно заполняет всё пространство комнаты, обретая всё более светлые и яркие краски. Предметы, находящиеся рядом, так же стали испускать свет, тем самым выделяясь из общего колорита. На мгновение Антону, стряхнувшему с себя сонливость, показалось, что он плывёт в этой пронзительной голубизне? и от этого на его душе стало так удивительно спокойно и безотчётно радостно, и он снова в каком-то блаженном состоянии смежил тяжёлые веки. И тут произошло нечто похожее на короткое замыкание: что-то тепло и ласково коснулось его губ, и в это время комнату потряс низкий громоподобный звук. Он широко раскрыл глаза: посредине комнаты, примерно на равном расстоянии между полом и потолком вращался, разбрызгивая разноцветные искры, голубой шар размером с футбольный мяч. Он вращался стремительно, переливаясь всеми цветами радуги, и от него исходило лёгкое шипение. Коснувшись пола, шар беззвучно лопнул и в ярко освещённой комнате перед ошарашенным художником возникла прекрасная женщина в отливающей серебром одежде, напоминающей одеяния древних римлян. Светлые, волнистые волосы тяжёлыми каскадами спадали на покатые плечи. Она была высокого, очень высокого роста. Подобие кокошника, венчавшего её причёску, почти касалось потолка. Женщина молчала и улыбалась, а Антон явственно, как на телеэкране, в своём мозгу читал её мысли: “Ты предал меня, художник, но я спасу тебя!” Антон пропустил мимо сознания её загадочную фразу, всё больше и больше поражаясь сходством прекрасной незнакомки со своей “Космической феей”. Но он представлял себе фею только в одном ракурсе, так как изобразил её на полотне, а здесь она была живая, объёмная. Она плавно скользила по давно немытому полу холостяцкой хижины, почти не касаясь его, она левитировала над ним, поворачиваясь к Антону то одной, то другой стороной своей неотразимой внешности. “Ты предал меня…”. Что она имела в виду? “Ах да, — сообразил художник, — я продал картину. Разве это предательство — продать свою картину, тем более, когда в кармане ни шиша!” “Что такое: “ни шиша?” — возникла телепатическая надпись в мозгу. “Ох, эти инопланетянки, что они могут знать о нашей Земной жизни!” “Многое, очень многое”, — был ответ. “Откуда ты, кто ты?” — подумал Антон и тут же прочёл: “Издалека. Ты что-нибудь слыхал об Альфе Центавра?” “Совсем мало, — признался художник. — Только в школе по астрономии что-то там говорил учитель”… И тут же подумал: “Откуда она знает про Фею и что я её…” “Не продолжай! Ты причинил мне много беспокойства! Ты взял мой образ, мой лик и перенёс на холст. У нас это запрещено. Ты причинил мне страдания, но я спасу тебя!” “От чего спасёшь?” “От Земных тягот, от неустроенности, от кратковременности Земного бытия”. “Как, каким образом и возможно ли такое?” “У Вас невозможно, у нас — возможно. Ты будешь вечно молодым, ты будешь бессмертным, как все мы там на нашей голубой, прекрасной планете. А теперь вставай!” Антон беспрекословно подчинился Фее, ибо не обладал больше ни своей волей, ни своим желанием. Вставая, он подумал: “Не эта ли красота спасёт мир?” “Нет! Мир спасёт Разум, если он возобладает над злом, ложью и неверием! Красота спасёт только тебя”. Свет в комнате стал медленно, как бы при помощи реостата, сгущаться, надвигаясь из углов к середине, где стояла незнакомка. Она тоже прямо на глазах стала съёживаться, сворачиваться, как сворачивается прекрасная бабочка, чувствуя приближение осени, в куколку. И вот голубой шарик плавно направился к двери, которая сама собой распахнулась, хотя с вечера, Антон хорошо это помнит, он её закрыл на ключ. Не отрывая завороженного взгляда от шарика, летевшего впереди на уровне его плеча, Антон шёл за ним, не чувствуя осенней прохлады, не обходя стылых луж. Он понимал, что должен идти и он шёл по безлюдным улицам спящего города, пока за старинным парком не увидел какое-то странное сооружение с бегающими огнями. Сооружение оказалось тем самым, во что он никогда не верил. Это было НЛО. Но он почему-то отнёсся к этому совершенно спокойно, не как к чуду, к мифу, а как к обыкновенному транспортному средству, наподобие троллейбуса, а точнее, самолёта. Бесшумно открылся люк, ударил в землю сноп ослепительного света и Антон почувствовал, что отрывается от Земли и какая-то сила как бы всасывает его внутрь вместе с голубым шаром… Утром, стоя в очереди за сахарным песком, соседка Антона Виолетта Трифоновна, перебирая пальцами талоны, рассказывала: — Кот мой, Данька, значит, ночью запросился на улицу. Делать нечего, пошла его выпускать и такое увидала, что заснуть до самого утра не смогла: смотрю, из-за старого парка будто луна восходит, только раз в пять больше, да вся разными цветами переливается, а из серёдки сильный свет землю освещает. Данька мой хвост веером раздул, да наутёк, а я с места сойти не могу: чудо-то такое первый раз увидела! — НЛО, — со знанием дела заметила старушка –— бывшая учительница. — Да враки всё это, выдумки журналистов, падких на эту самую инсенцию, — вклинился в разговор мужчина средних лет. — Ни инсенцию, а сенсацию, — поправила его старушка. И добавила: — Зачем же так категорично! Через несколько дней в местной газете “Энское время” появилось сообщение такого содержания: “13 ноября с.г. (точное время неизвестно) гражданин Антон Павлович Чепрухин, 27 лет от роду, вышел из своей квартиры, не заперев дверей, и до сих пор не вернулся. Всех, кому что-либо известно о местонахождении А.П. Чепрухина, просим сообщить по телефону…”. Но данный служебный телефон по поводу исчезновения указанного гражданина до сих пор многозначительно безмолвствует. Зэкацету Да, это планета. Только, умоляю вас, не кидайтесь опрометью к астрономическому атласу или карте: там эту планету вы не найдёте. Она относится к иной солнечной системе, она так далеко!.. Когда люк, пропустив Антона и его спутницу в виде голубого шара вовнутрь, плавно захлопнулся, Антон всё ещё оставался в странном горизонтальном положении без всяких видимых опор. Лежать ни на чём было даже приятно, но как только Фея, внезапно материализовавшаяся, то есть принявшая обворожительный облик женщины, грациозно взмахнула изящной ручкой, на которой было пять тонких и длинных пальцев, как ноги Антона, обретя явный перевес в сравнении с головой, прочно упёрлись в пол. А в мозгу возникла почти музыкальная фраза: “За мной, мой милый!..” Антон хорошо запомнил этот аппарат, эту летающую тарелку, о которых он столько слышал в последнее время, и в душе потешался над теми чудаками — легковерами, одураченными падкой на всякую чушь прессой. Это было круглое сооружение не менее 25-30 метров в поперечнике и метров 7-8 высотой, если брать самую наивысшую точку, от которой крыша покато спускалась вниз, в центре смыкаясь с такой же половиной, расположенной наоборот. “Оказывается, правду писала наша газета “Энское время”, — вспомнил художник, — что НЛО чаще всего представляет из себя как бы две тарелки, сомкнутые краями”. Но тут возник широкий коридор, мягкое подобие ковра, мягкое освещение… И нет конца тому коридору! Фея на недоуменный вопрос художника ответила предельно просто: — Здесь, мой милый, действуют законы другого измерения. Пространственно-временные понятия, к которым ты привык на своей скучной планете, уже успели погаснуть. Между тем коридор круто свернул влево. Фея остановилась и провела рукой так, словно бы хотела разрезать стену пополам. Так подумал Антон, но стена, между прочим, действительно раздвинулась, пропустив путников в круглую кабину, оказавшуюся ни чем иным, как лифтом. Стена так же, как разомкнулась, свела беззвучно створки, и Антон ощутил, что всё его тело устремилось вверх. Даже голова чуть-чуть закружилась. Стеклянный купол над головой, венчавший лифтовую шахту, постепенно наполнялся голубоватым светом, льющимся откуда-то снаружи. Когда яркость свечения достигла, выражаясь земным языком, уровня дневного освещения, купол раскрылся и обескураженный художник в сопровождении прекрасной дамы, воспарив легко и непринуждённо, вылетел, как вылетает птица в распахнутое окошко. — Это Зэкацету, — сообщила Антону Фея. — Как? — изумился художник. Дело в том, что полёта, как такового он не ощутил! Не было ни невесомости, не было ничего. Просто шли, шли по коридору, потом поднялись в лифте и… пересекли Вселенную пешком. Так получается! Между тем новоявленная планета Зэкацету во всей своей голубой прелести развернулась перед взором ступившего на голубую траву художника. Ничего похожего на Землю Антон не видел. В общем, мотив пейзажа можно охарактеризовать как лилово-голубой с белыми прожилками каких-то необыкновенных деревьев. Было такое впечатление, что именно эти деревья источают ровный неподвижный свет. Небо казалось пронзительно голубым и необыкновенно высоким. Антон подумал о мольберте и красках. Такую возможность упустить просто грешно, а запомнить, запечатлеть в памяти такое обилие тонов и полутонов — нужно быть гением! На эти профессиональные переживания художника всепонимающая Фея, которая ни на шаг не отходила от своего гостя, довольно прозаично заметила: —Мой милый, краски тебе здесь не понадобятся и мольберт тоже. Рисовать ты сможешь, когда пожелаешь, при помощи экрана. Рисовать можно всё, кроме меня! Это совершенно непременное условие. Но это потом. Сейчас для тебя важнее другое: припомни, не причинил ли ты кому-нибудь на Земле зла, не желал ли кому-нибудь плохого, не посеял ли в чьей-нибудь душе обиду и скорбь? Это очень важно! Зэкацету входит в космический Союз духовного совершенства и нравственной чистоты. Если ты на Земле сотворил зло — ты будешь здесь сильно мучиться! Тебе будет тошно, ты не захочешь жить, но и умереть не сможешь, поскольку, перешагнув биологический рубеж, попав в другое измерение, ты обрёл вечную молодость, иными словами говоря — бессмертие! Антон довольно равнодушно выслушал эту эмоциональную тираду прекрасной дамы, но радости в душе не ощутил. Представьте: вам вдруг кто-то скажет — вы бессмертны! Как вы отреагируете на это? Наверное, никак. Ибо изначально смертному человеку просто не дано понять, что такое бессмертие, относительно к собственной персоне. Зато Антон стал напряжённо вспоминать, кому он насолил на Земле? Ага, припомнил он: когда закончил картину «Космическая фея» захотелось ему как-то побогаче оформить холст. И пошёл он к заведующему производством и стал у него клянчить малую толику чешского багета, недавно полученного фондом. Зав долго юлил и упирался, но не выдержал натиска художника, выписал шесть метров багета. Однако скряга-кладовщик стал водить его за нос. В этом месте Фея впервые громко рассмеялась и обратила внимание Антона на светящийся экран, где появился он и ещё кто-то и этот кто-то водил Антона за нос. Фея, как обыкновенная земная женщина просто умирала со смеху! Самое любопытное то, что в том «кто-то» Антон без труда узнал своего кладовщика Игнатьева. Он самодовольно держал Антона за покрасневший нос и водил из стороны в сторону. Так образно представляла себе всё это Фея, у которой как выяснилось? было собственное имя. Её звали Элта. Элта, развеселившись, сказала Антону, что кладовщика, которому он опрометчиво пожелал сдохнуть, опасаться не нужно. Ей удалось это зло нейтрализовать, чего не скажешь о бывшей соседке Антона Виолетте Трифоновне. Она не умела прощать даже пустячных обид и не хотела их прощать. Как-то к Антону пришли гости — человек пять художников, а стаканов в доме оказалось только три. Антон недолюбливал соседку, но деваться некуда — пошёл на поклон: так мол и так, не могли бы вы одолжить нам пару стаканчиков? Женщины народ любопытный: «Конечно, конечно, — пропела Виолетта Трифоновна. — Сейчас принесу, только вымою». После её ухода художник-карикатурист Вася Лепихин возьми и изобрази Виолетту в виде гусыни в шляпке. Шарж удался на славу! А у Антона хватило ума, возвращая стаканы, презентовать ей этот рисунок. Отсутствие чувства юмора — безусловно? порок, но не наказуемый. Виолетта Трифоновна, узнав в бравой гусыне себя, побагровела, потом побледнела, потом… Да что вспоминать! Она умирать будет — не простит Антону (а она уверенна, что работа именно его). — Зло — бумеранг, — сказала Элта. — Ты причинил женщине зло, хотел ты этого или нет. Зло не имеет градаций — большое- маленькое. Зло всегда зло и оно вернётся к обидчику, где бы он не находился! Здесь же на Зэкацету в зоне абсолютной нравственной чистоты оно прожжёт тебя напалмом совести и я не смогу тебе помочь. Женщина не может нейтрализовать обиду женщины, а больше за тебя здесь поручиться некому. Да и у Антона создалось впечатление, что эта самая Зэкацету — многонаселённая планета. Идущих фигур он издали видел всего две — три. Они были совершенно похожи на людей, только выше ростом. Гораздо больше граждан Зэкацету предпочитали перемещаться по воздуху, приняв форму шара, эллипса или аморфной туманности. Им это ничего не стоило. Да и куполообразные строения не имели в нашем понимании дверей. Просто раздвигался купол, и простор звал в путь. Когда рядом была Элта (а она всегда была рядом), Антон горя не знал: похоже, она сообщала ему часть своей непонятной энергии, и он легко, не изменяя внешности, переносился в пространстве. Но вот Элта преподнесла ему какую-то штуковину, похожую на фонарик. На этом фонарике, длиною с карандаш, — три кнопки: — Эта — вперёд (вверх), — пояснила Элта. — Эта — прямо по направлению, эта — на посадку. А этот движок (переключатель) — дематериализация и скорость. Ощутить себя голубым шариком не так-то просто, вроде бы я есть и меня — нет. Всё абсолютно ощущаешь — всё видишь и слышишь. Можешь шевельнуть любым пальцем — ноги ли, руки ли, которые вроде бы есть, вроде бы — нет. Первое ощущение самостоятельного полёта ни с чем не сравнимо: эдакая управляемая невесомость и полная комфортность. Что же касается скорости — она заметна только в мелькании куполов. Когда же художник сдвинул ползунок на пятую отметку — случилось непонятное: всё исчезло и только тревожный голос Элты, неизвестно откуда взявшийся, предостерёг: — Стоп! Назад! Впрочем, переключение, пока Антон соображал, произошло автоматически, и на голубом горизонте показались знакомые купола зданий. —— Ещё мгновение, и ты мог затеряться в другом измерении, — сказала Элта. Антону мало что это говорило. Он вернулся к себе, в предоставленный ему целый этаж, причём первый, огромного куполообразного даже не дома, а, скорее, замка. За всё время пребывания в нём Антон ни кого, кроме Элты, не видел. Но знал, чувствовал, что вокруг кипела непонятная ему жизнь. Чувство времени давно Антоном было утрачено. На Зэкацету не было смены суток. Всегда было одинаково светло. А может, там сутки равнялись нашей недели или месяцу? Он всё хотел спросить об этом Элту, но, видимо, она на такие пустяки не обращала внимания. К пище зэкацетунян Антон приспособился сразу. Каждый день у своей воздушной постели он находил на маленьком столике маленькую, по нашему, розетку, на которой лежал маленький красненький шарик-дражже. Его следовало проглотить, запив необыкновенно ароматным напитком. Вы спросите: откуда он знал, что это именно утро? Да по шарику, по шарику и знал: раз появился шарик — значит свершился какой-то временной круг, так это понимал Антон. Теперь Элта всё чаще и чаще предоставляла художника самого себе. Правда полной уверенности, что он находится вне поля её зрения у Антона не было. В любую минуту мог раздаться в мозгу её мелодичный голос: — Тебе не скучно, мой милый? Вслух произносить «нет» смысла не было. Стоило ему подумать, что ему ни сколечко не скучно — этого было достаточно. Он же никогда не знал где Элта находиться: близко, далеко ли? Однажды, решив, что она далеко, включил экран-стену. Он был такой огромный — во всю стену. Антон вспомнил, что он художник: ему нужны были краски и кисти, ему нужен был холст. Но где это взять? И он вспомнил, что Элта сказала: «Рисовать можно мысленно на экране». Он сел поудобнее в кресле, положил по привычке нога на ногу, хотя этого делать и не стоило — нарушается биополе, вернее, нарушается его параллельность. Сосредоточившись, Антон начал живописать образами, которые удивительно послушно яркими пятнами ложились на электронный холст. Техника оказалась простой: любую деталь можно было стереть, передвинуть, изменить тон краски. Нужно было только очень чётко представлять себе операцию. И всё же художник не был в восторге от содеянного. Много было огрех: заметны швы стыковки различных образов, резкий переход полутонов… Это его, профессионала, не устраивало. Но стоило ему изменить позу, то есть сесть прямо и поставить ноги параллельно полу, как всё изменилось: исчезли швы, выровнялись полутона. Местный пейзаж — хоть на выставку. Антон подумал об Элте, подумал, что ей, наверное, его работа понравилось бы … И тут в центре пейзажа он стал явственно различать сначала контуры, а затем всё остальное… Короче, на фоне столь экзотического пейзажа возникла его Космическая Фея — Элта. Она с укоризной смотрела на художника, столь неосторожно нарушившего её предостережение: рисовать можно всё, кроме меня. Когда это дошло до сознания художника, раздался гром, сгустились сумерки, и Антон потерял сознание, вернее впал в иное сознание, где свирепствовали какие-то иные силы, силы враждебные ему. Его то кто-то дёргал за нос — туда-сюда! То Виолетта Трифоновна, низко склонившись над его лицом, гладила его обнажённую грудь горячим утюгом. При этом она очень была похожа на глупую гусыню в шляпке. Кошмары, один другого страшнее, вращались как в калейдоскопе, причиняя незадачливому художнику ни с чем не сравнимую боль. — Реки, реки!.. — вопило какое-то чудовище, напоминающее водяного из старых сказок. — Ты загубил реки, озёра и старицы!.. Антон пытался возражать, оправдываться, что это не он загубил реки и озёра, а прогресс! Выплывающая как из омута русалка, зелёная, вся в тине, тыча в бедного художника посиневшим пальцем, ядовито шептала: — Ты, ты продукт вашего прогресса, значит, ты виноват! Антона мутило и корёжило, как будто он наелся той самой отравы, которой умерщвлена земная стихия воды. Ещё какое-то страшилище — леший ли, кикимора ли? — философствовало: — Подумайте? Кто это способен гадить в источник и пить из него же? Да, человечество просто свихнулось!.. А леса? Что сталось с лесами? А почва!.. Антону казалось, что он попал в ад, и теперь несёт ответ за все прегрешения неразумного человечества, за свои прегрешения, ибо отрицать свою принадлежность к роду людскому он просто не мог! Ещё, казалось, минута и его замутнённый от страданий разум откажется контролировать происходящее, свихнётся, опрокинется в небытие… Сначала раздался щелчок, затем всё его существо пронзило каким-то светом, а губы ощутили приятный ожог. Видения исчезли. Расширенными зрачками, как в тумане, Антон больше почувствовал, чем увидел, склонённый над собой лик Феи, лик Элты. Выплыли, как из небытия, сказанные ею слова: «Ты предал меня, художник! Но я спасу тебя!» Ещё не понимая толком, кто перед ним — Фея с его картины или непонятная, живая, неотличимая от той Элты, — художник почувствовал огромное облегчение. Он как бы заново народился на свет, легко вскочил с пола и в порыве прилива лирических чувств, хотел обнять стоящую перед ним прекрасную даму. Но, увы, — его рука свободно прошла сквозь изящную талию, не ощутив плоти. Он обнял мираж, пустоту, туманность, которая тут же материализовалась в знакомую и незнакомую инопланетянку, притащившая его Антона, бог весть зачем на эту странную планету! — У тебя много грехов, — улыбаясь, сказала Элта, добавив в конце свою любимую фразу: «Мой милый!» — Тебя просто чуть не растерзали представители природных девственных сил, столь угнетённые на твоей планете. — Но это не моя вина, Элта… — Твоя, вернее, и твоя тоже, — не дав закончить тираду, оборвала его Элта. — Вы так низко пали, люди! Вы генерируете зло, запускаете его на орбиту смерти. Нам с этим очень трудно вести борьбу. «Зло — бумеранг!» — я уже говорила тебе. Его энергетические сгустки, иначе пси-энергия, накапливаясь, представляют огромную опасность не только для землян. Эта энергия, порождённая человеческим несовершенством и озлобленностью, со временем способна трансформироваться, порождая землетрясения, цунами, наводнения, эпидемии, национальных конфликты, войны, СПИД, и это всё резко отрицательно сказывается на общекосмическом состоянии. Антон слушал и поражался эрудиции и осведомлённости Элты в делах земных. Она рассеяла его недоумение, сообщив, что в ней функционирует душа одной земной женщины по имени Аделия, умершей в 1846 году в Екатеринославе. И, хотя душа не способна отягощаться прошлым опытом, всё же что-то остаётся, что способствует быстрее войти в понятие той среды, откуда родом душа. — Теперь скажи, мой милый, почему ты вторично нарушил закон Зэкацету? Допустим, в первый раз ты не знал о таком законе, но теперь? — Я люблю тебя, Фея — Элта! Твой образ с того самого момента, как я вывел его на холст, просто не покидает меня. Изображая этот пейзаж, я подумал о тебе и … ты появилась во всём своём неотразимом великолепии! И это у вас считается пороком. Элта слушала влюблённого художника, и печальная улыбка блуждала по её лицу. — Ты ничего не понял, художник! Послушай, я расскажу тебе притчу. Огонь очень полюбил Воду. Он просто жить не мог без неё! Он изнывал, он мучился, но Вода была холодна к нему. И тогда, отчаявшись добиться взаимности, он решился на безрассудство, он попытался овладеть ею силой! Но от этой отчаянной попытки родился только пар: Огонь угас, Вода испарилась. —Кто же из нас Огонь, кто — Вода? — машинально спросил Антон и тут же себе ответил: — Какая разница, впрочем, какая… — Ну вот ты всё и понял, мой милый… — А почему ты мне всё время говоришь: «мой милый», и вообще зачем ты вошла в мою жизнь, зачем притащила сюда? Я хочу домой!.. Элта стала серьёзной, отчего черты её лица обрели ещё более магические свойства — она была неотразимой! — Хочешь послушать ещё одну притчу? Так вот, некий Атлант, будучи совершенством в земных понятиях, с честью выдержал испытание железом, страхом, водою, славою, богатством. И верховный судья уже готов был признать своё поражение, как одна его служанка, очень переживая за патрона, шепнула ему на ухо одно слово: «искушение». И это стало поражением Атланта. — Ты хочешь сказать, Элта, что ты — моё искушение? — Творчество — всегда искушение, мой милый. Кстати, — это «мой милый» я унаследовала от Аделии из Днепропетровска. Прекрасная её душа сохранила для меня это обращение. — Которое на самом деле не отражает истинных чувств, не правда ли, Элта? Это просто присловье, присказка — «мой милый»— не так ли? ъ — Я бы не стала столь категорично утверждать ни да, ни нет. В конце концов не я, а ты меня придумал, ты придал мне черты Космической феи, ты внёс в мою душу непонятное беспокойство, какое-то мятежное чувство и предал меня — ты. И я поклялась тебя спасти. Не отомстить, заметь, а спасти. «Зуб за зуб, око за око» — это придумали люди. В Космосе главенствует другой закон — закон добра и только добра! Зло наказуемо добром. Я — твоё наказание, ибо ты причинил мне боль. Антон откинулся на спинку кресла и искренне признался: — Честное слово, я отказываюсь понимать тебя! Где же логика? И вообще, что всё это значит? Или плоскости наших рассуждений никогда не пересекутся? — Не продолжай, мой милый! Люди, особенно той части Земли, где родился ты, пытались убить Веру. Они разрушили храмы и наплевали в душу тем, кто их создавал, содержал и посещал. Многим это стоило жизни. Но они забыли, что жизнь не кончается кладбищем или крематорием. Жизнь, если под этим понятием иметь в виду Душу, — бесконечна, как Вселенная, ибо Душа — бессмертна. Ты знаешь, кем была твоя душа до твоего рождения? Тебе и в голову не могло такое забрести, хоть ты и художник, что значит мыслитель, творец. Так вот знай и не удивляйся: ты до своего рождения был испанским матросом. — Кажется, я теперь понимаю, — промолвил Антон, — почему у меня, русского человека, такие чёрные волосы и тёмные глаза. Элта провела рукой вдоль стены, как бы протирая стекло и стена зеркально отразила сидящих. Антон с удивлением увидел, что его волосы, брови и небольшая бородка стали абсолютно голубого цвета, не говоря уже о глазах — они, похоже, навсегда впитали доминирующий цвет планеты Зэкацету — голубой с примесью ультрамарина. Возвращение Прогулки Антона с течением времени становились всё более продолжительными и увлекательными. Особенно его манили лиловые горы и поражающие воображение сиреневые долины. Обретая излюбленные места, он научился распознавать их не только по виду, но и по голосам. Он заметил, что каждая вершина имела свою, только ей одной свойственную мелодию, и сравнить её звучание с чем-то знакомым было немыслимо. Полифоничность гор, как и многоцветье красок, приводили его душ в состояние некой эйфории. Он просто купался в океане, звучащем различными цветами и тысячами неповторимых оттенков. Симфония гор была просто потрясающей, отдалённо напоминающая местами Вивальди, местами Моцарта, а иногда изломанный скрипичный звук, прорезая пространство, диссонансом вклинивался в гармоничную ткань и тогда перед взором Антона, хотел он того или не, возникал демонический образ Паганини, не разрушающий, а дополняющий мелодическую палитру. Однажды внимание Антона, совершающего прогулку над изумрудной долиной, привлёк бесхитростный танец цветов. Собственно, возможно, это были вовсе не цветы, а, скажем, эльфы или сильфиды. Он опустился невдалеке и стал с интересом наблюдать, как неведомые существа, пластичные и музыкальные, буквально оживляли льющуюся мелодию. Они то соединялись в хоровод, то распадались на пары, то снова соединялись, образуя причудливый узор. Но вдруг они, заметив его, как бы застеснялись, собравшись в кружок, напоминающий какое-то соцветие, в котором каждая танцовщица была как бы отдельным лепестком. И вот один лепесток отделился от соцветия и приблизился к Антону, где в мгновение ока материализовался в чёткий образ девушки весеннего возраста. Ещё мгновение и образ исчез. На его место устремился следующий лепесток. Прелестные девичьи, земные лица калейдоскопически мелькали пред взором художника, то лукаво подмигивая ему, то с укоризной отводили слегка затуманенный взор, то… Нет, нет, Антон не по верил увиденному. Затаив дыхание, он стал с нетерпением ждать следующего витка. В одной из двенадцати эльф или сильфид… Да, да ему показалось, что одну из них он узнал, он знает: — Люся, Людмила! — вскрикнул художник. Но образ безучастно проплыл, дав себя сменить другому. Так повторилось несколько раз, но контакта не получилось. Образ девушки, умершей ещё на первом курсе художественного училища, в котором они вместе учились, безучастно, как на экране немого кино проплывал всякий раз мимо, не отзываясь, не реагируя, как проплывает тень облака над озёрной гладью, не задевая зеркальной поверхности воды. Элта пояснила Антону: — Если ты узнал девушку, то и она, несомненно, узнала тебя, но контакта возникнуть не могло — вы находитесь в разных состояниях бытия. Ты человек во плоти, её же здесь только душа. Непорочные земные души часто кочуют по Вселенной, останавливаясь где им заблагорассудится. На очередной прогулке Антон цветов не застал, и это его сильно огорчило. Так значит души на самом деле бессмертны! Сколько же лет прошло: 7 или 8? Люся была замечательной девушкой и самой способной ученицей на курсе. Умерла она внезапно от какой-то непонятной болезни. Умерла так, как умерла другая юная и одарённая художница, Надя Рушева. Впервые за всё время пребывания на этой удивительной планете Антон по настоящему затосковал по Земле, по всему земному, неустроенному, несовершенному, но земному! Обогащённый космическим опытом, он чувствовал в себе силы, дающие ему возможность сделать что-то полезное, необходимое для своих соотечественников, для землян, а участившиеся наваждения карающей за земные прегрешения нечистой силы, доводящие его до полного изнеможения, раз за разом укрепляли в нём мысль о возвращении, хотя образ Элты — этой женщины-мифа, по прежнему крепко держал его в объятиях своих чар. Но Антон всё больше и больше понимал, что так вечно продолжаться не может. А как может, он попросту не знал! Поэтому он внутренне стал готовиться к возвращению на родную планету, но как это осуществить для него оставалось загадкой, тем более без согласия Элты. Захочет ли она его отпустить? Согласится ли? Захотят ли её НЛОнавты гонять корабль в эдакую даль? Вопросов возникало у Антона множество, но и оставаться навечно в этом раю желания не было. Кроме того, Антон понятия не имел, сколько времени по земным понятиям он находится на Зэкацету. Неделю? Месяц? Год? Судя по юношеской бороде (голубого цвета), недели две, не более, судя по каким-то другим ощущениям — гораздо больше. Элта сказала, что о парадоксе времени он составит какое-то представление после того, если захочет вернуться, став обыкновенным смертным. Его успокаивало, что Элта не исключала такой возможности. Элта застала Антона за работой. На экране простирались зэкацетинские дали, голубизну небес прорезали пурпурные горы, долины, где таинственные ущелья покрывала экзотическая растительность, а светящиеся особым светом объекты, а точнее — просто шары-звёзды, напоминали, что пейзаж не мёртв, но безжизненен. У Антона накопилось уже довольно много работ. Фантастическая техника зэкацетян позволяла каждую созданную на электронном экране картину одним нажатием кнопки уменьшить, скажем, до четвертинки газетного листа, и в виде цветной фотографии сохранить на память. При необходимости достаточно фотографию опустить в специальное отверстие, как на экране тут же возникнет в первозданном виде. Элта долго «всматривалась» в электронное полотно, как бы заново для себя открывая особенности родной природы, доступные только глазу художника, а через него и всем остальным, ибо назначение любого творчества именно в этом и заключается: увидеть в обыденном необыкновенное и раскрыть на это глаза соотечественников, а при случае и инопланетян. Какая разница? Был бы интерес к искусству, к красоте, которой с лёгкой руки Достоевского предначерталось спасти мир. — Красота спасёт тебя, — вспомнил Антон слова Элты. — Мир спасёт разум, если он возобладает над рутиной, невежеством и повальным неверием. — Ты затосковал, художник? — мечтательно произнесла Элта. — Ты захотел вернуться в мир несправедливости и зла, ты захотел стать простым смертным, как все на вашей планете? Ответь мне, почему? Разве тебе здесь плохо? Разве ты не познал, что значит свобода, полная ни чем не ограниченная свобода? Свобода действия, свобода творчества, свобода вечной жизни. Наконец, ты мой должник! Ты причинил мне боль, а я спасла тебя, а долги нужно оплачивать, мой милый!.. — Да, я согласен, я согласен платить долги, — темпераментно возразил Антон. Но как, как это сделать. Я люблю тебя, но ты всего лишь мечта туманная, близкая и недостижимая! Я люблю тебя скорее как картину, как произведение искусства… Ты — мираж, привидение… И тут глаза, эти обворожительные глаза инопланетянки как-то странно загорелись, и вся она наполнилась голувато-розовым светом. Не двигаясь с места, она как бы приблизилась всем своим бесплотным существом и Антон вдруг ощутил во всём своём теле чувство необыкновенного блаженства, какого он не испытывал никогда. Это чувство наплывало волнами, затмевая собою всё. Только Элта и он. Больше никого, больше ничего. Только они вдвоем во всей необъятной Вселенной, во всём мироздании. — Боже! — вырвалось из уст ошеломлённого художника. — Что? Что это было со мной? Что? — С нами, мой милый, с нами, — лукаво поправила его фея. — Любовь, да? Это была любовь?.. Тело Антона ныло, как будто переколол машину дров, но это была приятная усталость человека, выполнившего что-то очень важное, очень нужное, может быть, самое главное и самое необыкновенное… Нетрудно было догадаться, что это прощание, прощание по-зэкацетински. Тем более, что перед замком уже стоял знакомый Антону аппарат, напоминающий тарелку, накрытую другой тарелкой. Три металлические опоры удерживали звездолёт над поверхностью. Казалось, что среди голубой поляны внезапно вырос огромный гриб. Элта больше не появлялась в видимом спектре, но её присутствие, её дыхание Антон ощущал на каждом шагу. Последний раз он прибегнул к помощи своего волшебного фонарика — голубым шариком легко поднялся к куполу, и так же легко опустился рядом с кораблём. Рядом с ним появился такой же шарик величиной с футбольный мяч и они дружно влетели в чрево звездолёта, предварительно открывшего тяжёлый люк. — Вот и всё, мой милый, — раздался в мозгу знакомый голос очаровательной Элты. — Ты захотел вернуться, ты сам этого захотел!.. Антону вдруг стало нестерпимо жаль расставаться с этим духом блаженства, в духом счастья, с этой непостижимой тайной, но, пересилив себя, преодолев минутную слабость, но всё же нашёл в себе силы промолвить: — Прощай радость моя, но дай ещё раз, один только раз взглянуть на тебя! Когда Антон шёл по нескончаемо длинному коридору в сопровождении весело подпрыгивающего голубого шарика, он ещё раз взмолился, обращаясь в Элте: — Дай ещё раз, сделай так, чтобы я увидел тебя хоть на миг, хоть на мгновенье! — Ты увидишь меня, мой милый. Прощай! На Зэкацету Антон узнал, что искривление пространства звездолёты преодолевают как бы поперёк, не огибая всей гигантской петли искривления. Пространство как бы под собственной тяжестью, на протяжении бесконечности начинает прогибаться, постепенно образуя подобие петли. И вот в самом узком месте, в горловине этой петли и лежит кратчайший путь преодоления пространства. Когда летающая тарелка взяла старт, Антон не почувствовал. Может быть в тот момент, когда внутреннее освещение, вернее, его яркость несколько снизилась? Хотя пилоты, встречающиеся с НЛО, утверждают как раз обратное: чем ярче свечение объекта, тем выше его скорость, которая, как известно, в атмосфере может достигать двадцати километров в секунду. Трудно представить скорость корабля в вечной космической пустоте. И никакой невесомости. Антон устроился в кресле возле иллюминатора и стал смотреть в чёрную пустоту, воскрешая в памяти минуты прощания со своей космической феей, упрекая себя в холодности и чёрствости. Может быть, поэтому Элта не пожелала в последнее мгновенье предстать перед ним в своём женственном виде, а предпочла остаться невидимой? Что-то было неестественное в их расставании, какая-то холодная струя просочилась диссонансом, внесла толику отчуждения, и это тяготило Антона, всё ещё находившегося под действием неотвратимых чар неповторимой инопланетянки. Между тем чёрный, как дно цыганской сковородки иллюминатор, вдруг стал светлеть и считанные секунды луч солнца, прошив каюту насквозь, затрепетал на противоположной иллюминатору стене. Антона как магнитом притянуло к прозрачной поверхности отверстия, сквозь которое он увидел Землю. Землю, оставленную им, как он полагал, несколько месяцев назад. Прекрасна планета Зэкацету, слов нет! Но Земля — родина человечества, пусть неразумного, эгоистичного, агрессивного, не сравнима ни с чем. Сердце Антона сжалось в комочек и как бы задохнулось от нахлынувших чувств. Ностальгия — это не придумок изгнанников и эмигрантов, это реальность патологии географического смещения души. Человек должен жить и умирать там, где он увидел свет, не говоря уже о других мирах, затерянных в просторах Вселенной. Тарелка зависла над окраиной его родного города в 3 — 4 тысячах метров. Видно, НЛОнавты выбирали место для приземления или выжидали момента, когда этой операции ничто не сможет помешать. А Антон с удовольствием рассматривал город, в котором родился и вырос. Прежде всего, бросался в глаза собор, сияющий золочёными куполами. Насколько Антон помнил, собор не имел таких куполов. Разве что до того, как был взорван в начале тридцатых годов. Зная темпы областных реставраторов, их бедность и никудышную техническую оснащенность, Антон не мог поверить своим глазам. Откуда эти сияющие, устремлённые в вечность купола? Были, судя по всему, утренние часы, когда город жил обычной жизнью. Хорошо были видны квадраты кварталов, уличные магистрали, снующие туда-сюда автомобили. Пешеходы напоминали муравьёв из потревоженных муравейников. Антону показалось, что он различает даже свой дом, расположенный на улице Ленина, почти в самом центре. С такой высоты город казался необыкновенно гармоничным, чётким и неправдоподобно чистым. Но вот пейзаж под иллюминатором плавно качнулся и поплыл, а набежавшее облачко и вовсе его поглотило, утопив в молочной белизне… Антон, ступив на родную землю, задохнулся утренней свежестью, запахом трав и свежих листьев. Его лёгкие просто разбухали от обилия пряного воздуха, а голова слегка закружилась и он машинально поднес к глазам ладонь, приноравливаясь к необычно яркому, в сравнении с Зэкацету, освещением. Когда он оглянулся, звездолета уже не было. Только попавшая под опоры примятая трава в трёх местах темнела уплотненными квадратами, не в силах приподняться. — Здравствуй, Земля! — вслух произнёс Антон и удивился своему голосу, который там, на другой планете, был совершенно не нужен. Окончательно придя в себя, он заторопился домой напрямик через пустырь, вышел к полусельской улочке, ведущей вдоль заросшего оврага, прямо к парку, носившему название почему-то Горького, хотя Горький никогда в этом городе не бывал. Но что это? Выйдя к центральному входу, Антон не нашёл тех безобразных каменных плит, на коих покоилось памятное с детских лет «ЦПКиО им. Горького». Вместо неуклюжего «ЦПКиО» Антон прочёл «Городской сад. Акционерное общество любителей природы». И ниже: «Милости просим!» — Во, дают! — удивился Антон. — С этими культноваторами не соскучишься! Хочу предупредить любезного читателя, что слово «удивился» столь часто будет сопутствовать нашему герою, столь много восклицательных, а также вопросительных знаков станет на его пути, что впору посочувствовать ему и пожелать мужества и стойкости. Выскочившая откуда-то стайка девушек, прыснула со смеху, взглянув на Антона. Он уловил только «синяя борода» и вспомнил про свои голубые волосы и свою голубую окладистую бороду. Срочно в парикмахерскую! Она тут, за углом. Прохожие, не скрывая любопытства, пялили на незнакомца глаза, а он, всё ускоряя и ускоряя шаг, почти бежал к Дому быта. Но вспомнил, что у него нет денег, и круто повернул к дому. Не будучи уверен, что и дома у него есть деньги, он решил одолжить пятёрку у Виолетты Трифоновны. При подходе к подъезду Антону показалось, что за его короткое отсутствие дом изрядно постарел, помрачнел, но, не задерживая на этом внимания, поднялся на второй этаж и позвонил в четвёртую квартиру. Дверь открыла женщина средних лет, облачённая в цветной халат. Смутившись от неожиданности, Антон извинился и попросил пригласить Виолетту Трифоновну. Женщина сделала большие глаза и сказала: — Сударь, вы, видимо, ошиблись. Здесь такой нет. — Ну, как же нет! — запальчиво возразил Антон, — Мы же с ней соседи. Я живу в квартире этажом выше. Женщина наполовину прикрыв дверь, с опаской возразила: — Насколько я знаю, в пятой квартире живёт семья провизора Колышева, а вас я вижу впервые. На этом дверь неприветливо захлопнулась. Антон, одним махом преодолев два марша, остолбенело остановился у своих дверей, не узнавая их. Это были совсем не те двери. Круто развернувшись, он буквально скатился с лестницы, и, не обращая внимание на встречных, направился в Худфонд, надеясь что хоть там-то что-то выяснить. Зашагав по знакомой с детства улице, он вдруг обратил внимание на её название «Комаровская». То есть как Комаровская? Это же улица имени Ленина? Подходя к площади, он увидел по прежнему возвышающийся памятник вождю пролетариата. Правда, у его подножия почему-то отсутствовали завсегдашние цветы. Но название площади снова повергло его в крайнюю степень удивления. На табличке он прочёл: «Площадь Согласия». Антону показалось, что он понемногу сходит с ума, что его крыша, выражаясь вульгарно, слегка поехала набок, он, не в силах справиться с волнением, нахлынувшим на него, ускорил и без того торопливые шаги. У хорошо знакомого порога Худфонда его поджидала новая неожиданность! Антон удивился: когда это они успели сделать такую пристройку, так искусно облицевать фасад? На вывеске, где золочёными буквами всегда крупно значилось «Худфонд», Антон прочёл простые и тёплые слова «Товарищество художников». Войдя в вестибюль, Антон не мог не отметить черт некой новой культуры и даже комфортности. Секретарь (раньше такой должности вообще не было) вежливо предложила присесть в кресло, сообщив, что господин директор сейчас занят. Присев на краешек массивного кожаного кресла, он стал с интересом изучать обстановку, рассматривать висевшие картины, статуэтки на декоративных полках. Нечаянно его взгляд скользнул по столу, где находился перекидной календарь. Он хорошо видел, что на раскрытом листе обозначено 5 июня. — Так, так… К удивлению секретарши, Антон стал лихорадочно перебирать пальцы, шепча: — Ноябрь, декабрь, январь… — Что с вами? — участливо осведомилась она. — Какой? Какой сегодня год? — выдавил Антон побледневшими губами. — Год? — переспросила удивлённая женщина. — 2015-й, если мне не изменяет память. В глазах Антона зароились жёлтые пятна, побежали по стене, в ушах что-то засвистело, загудело и он, как мешок, сполз с шикарного кресла на пол. И было от чего. Те несколько месяцев на планете Зэкацету на Земле обернулись, страшно подумать, четвертью века! В это время открылась дверь, и из кабинета вышел директор с двумя посетителями. Увидев бесплодные попытки секретарши поднять с пола странного человека с голубой шевелюрой и такой же бородой, они поспешили ей на помощь, попутно выясняя что произошло. Пара судорожных глотков воды мало-помалу привели Антона во вменяемое состояние. Он слабым голосом назвал свою фамилию и сказал, что он член Худфонда. На что директор только пожал плечами: его фамилия ничего ему не говорила. Тогда он стал перечислять знакомые фамилии художников: — Красовский. И услыхал: — Умер. — Надеин. — Умер. — Шатов. — Василий Андреевич Шатов на пенсии. — Как на пенсии? — мало что соображая, удивился Антон. — Он всего на девять лет старше меня. Тут пришла очередь удивляться присутствующим., ибо их странному посетителю на вид было, невзирая на бороду, 25 — 30 лет. Чтобы разрядить ситуацию директор попросил секретаршу позвонить Василию Андреевичу и попросить приехать, если он сможет. Минут через двадцать в дверном проёме приёмной возникла плотная фигура седовласого старика. — Василий Андреевич, — оживился директор, обращаясь к вошедшему, не здороваясь. — Вот этот господин уверяет, что вы знакомы. Шатов сощурил глаза, внимательно всматриваясь в голубоволосого незнакомца, и отрицательно покачал головой: — Первый раз вижу! — Василий, Вася! Я — Антон, Антон Чепрухин!.. — почти закричал от отчаяния взволнованный художник. — Тоська? — удивлённо переспросил старик, всё более и более оттаивая лицом. — Тоська! Куда же ты запропастился, Тоська? И голубая шевелюра Антона утонула в пышной груди растроганного Василия Андреевича, Васи — карикатуриста, весельчака и балагура. Присутствовавшие при сцене узнавания (если не сказать, опознания, что отдает криминалом), с любопытством наблюдали за происходящим. — Антошка, — бубнил отсыревшим от переживания голосом Шатов. — Скажи, куда же ты запропастился? Где был? Тут слухи разные ходили, полиция, то бишь, милиция объявила розыск. Никакого толку. Глухо. И что это за маскарад? — перебивая сам себя, сыпал вопросами взволнованный Василий Андреевич. — Смешно, конечно, но тут даже поговаривали, что тебя умыкнули эти, как их, инопланетяне. Во, до чего дошло! И то, правда — был человек и нет его, как сквозь землю провалился! Но человек же не иголка, Антошка, верно? — Я был на другой планете, Вася. Это тихая фраза сработала, как бомба замедленного действия. — Так, так, — покашлял в кулак директор «товарищества». Два его спутника, до сей поры, наблюдавшие за происходящим со стороны, аж привстали с кожаного дивана. Секретарша, напротив того, глубже утонула в своём сидении, а солидный Василий Андреевич только развёл руками. — Похоже на правду, господа! Иначе чем же можно объяснить, что он через 25 лет выглядит так же, как и тогда, — вразумительно произнёс Шатов. — Только бороду отрастил, да выкрасился. — А где «Космическая фея», ну картина моя, ты помнишь? — обратился он к другу. — Мы тогда ещё здорово кутнули, помнишь, когда её у меня купили. — «Фея», говоришь, Василий Андреевич присел. — Тут такая история получилась. Ну, в общем, она того, исчезла, твоя фея. Даже суд был, заказчик деньги отсуживал у Худфонда. Халтуру, говорит, подсунули, липу. Как привезли в ДК фею ту, повесили в фойе. Месяца не прошло, как она слиняла. Одна грунтовка осталась, а феи как не было. Во, дела! Антон молчал, уж он-то знал, в чём тут дело. Да разве поверят, если рассказать всё как было! Но делать нечего. Когда бедный художник стал вспоминать, как всё было, первым с места поднялся директор и незаметно удалился в свой кабинет. За ним последовали оба его товарища. Секретарша, округлив и без того круглые глазищи, вся превратилась в слух. На том месте, когда фея-Элта поцеловала художника, в приёмную вошли четверо в белых халатах и так же стали слушать странный рассказ, наблюдая за поведением рассказчика. Когда его повествование коснулось планеты Зэкацету, один из белохалатников, видимо, главный, предложил: — Господин Чепрухин, ваш рассказ требует внимания специалистов, он достоин глубокого изучения, поэтому не соблаговолите ли проехать с нами в нашу клинику, тем более, что вам всё равно негде остановиться. — Чепуха, — вмешался в разговор Василий Андреевич, — Антон у меня остановится пока суд да дело. Но господин в белом халате вежливо отклонил предложение друга, настояв на своём. Антону ничего другого не оставалось, как согласиться, тем более, что ему всё вдруг стало как-то безразлично. Василий Андреевич вызвался проводить Антона до клиники, сопровождавшие не возражали. Пока ехали, старый друг сообщал Антону разные новости. Он узнал о том, что его соседка Виолетта Трифоновна давным-давно умерла, а его квартиру долго держали опечатанной, а потом кому-то передали. Насчёт вещей Василий Андреевич оказался не в курсе. Но обещал в ближайшие дни всё выяснить. Проехали мимо сквера в котором некогда возвышалась бетонная фигура Карла Либкнехта (Антон её хорошо помнил и всегда удивлялся: подишь ты — Карл небось понятия не имел, что на земле есть такой город в котором ни с того ни с сего ставят ему памятник). Антон слушал своего друга и не слушал одновременно, постепенно погружаясь в какой-то промежуточный мир, находящийся между призрачным Космосом и земной Виолеттой Трифоновной, сильно смахивающей на гусыню в шляпке. Душа его обрела завидное равновесие, а настроение стало благодушно-равнодушным. Он уже почти не воспринимал увлечённый рассказ друга о том, что жизнь по всем швам наладилась, прилавки, особенно в супермаркетах, просто ломятся от изобилия, про очереди народ позабыл… Всё это не доходило до затуманенного сознания Антона, мысленно вернувшегося в призрачный мир Зэкацету, где обитала его Элта, его Космическая фея. В палате, где мебель, даже такая, как стул, была намертво прикреплена к полу, обитали два человека. В палате были тишина и покой. Если говорить честно, Антону сразу там понравилось, и он всем сотрудникам пришёлся по душе. Он никому не докучал, всегда был молчалив и благодушен. А его постоянная добрая улыбка, блуждавшая в голубой бороде, просто умиляла. По ночам ему часто являлась фея и он с ней подолгу беседовал приёмами доступной ему телепатии. Всё было бы хорошо, если бы не Архимед — его сосед со своими сакраментальными вопросами. Он не давал проходу обслуживающему персоналу, он приставал к профессору, он сильно докучал Антону выясняя: почему это если ванную наполнить до краёв водой, а потом в неё бултыхнуться, то вода начинает переливаться через край?.. Что говорить: вопрос неразрешимый. Назад